К. СИМОНОВ: «Если государство считает, что нефть не нужна, напишите это сразу…»

Принятие Энергостратегии 2050 было важным событием 2025 года. Этот документ во многом определяет будущее России, ее экономику, социальные ценности, качество жизни. Об особенностях пути развития «Нефтегазовая вертикаль» побеседовала с Константином Симоновым, основателем и руководителем Фонда национальной энергетической безопасности.

НГВ: Сегодня мы наблюдаем, как радикально меняются политические и экономические установки государств, задающих определенные глобальные тренды. В информационном поле формируется парадигма создания нового мира, в котором будет «все иначе», переформатировано, в том числе система денег, даже религиозные и морально-этические установки. Акценты в национальных энергобалансах и в энергостратегиях тоже меняются: углеводороды укрепляют позиции. А глобальные банки анонсируют сдержанность по отношению к климатической повестке. Как на этом фоне выглядит новая российская Энергостратегия 2050? Можно сказать, что это радикальная концептуальная программа, где заложены фундаментальные, обоснованные, целесообразные принципы энергетического развития, сопряженного с образом будущего страны?

Рассмотрели ли Вы что-то новое в формулировках Энергостратегии 2050?

К. Симонов: Нашел ли я там чего-то новое? К сожалению, у всех российских энергостратегий есть родовая травма, она нас преследует, и новая версия энергостратегии этой травмы не избежала, хотя попытка такая была.

Мне кажется, что авторы Энергостратегии опять путают энергостратегию со сценарным научным прогнозированием. Энергетическая стратегия государства не является упражнением по сценарному прогнозированию. Сценарным прогнозированием могут заниматься ученые. Институт энергетики РАН сценарные прогнозы делает. Но тут-то задача совершенно другая.

Государство должно четко определить не просто приоритеты, оно должно определить желаемую картину будущего, какой она должна быть, какая энергетика нужна России в 2050-м году, а дальше сформировать ясный набор инструментов, чтобы эту задачу решить.

Исходить же надо именно из желаемой, необходимой для государства картины энергетического будущего. А не из текущих трендов. Это стратегический документ. Государство должно сказать: нужно, чтобы было вот так и так. А дальше искать необходимые ресурсы, чтобы добиться этого результата. Это и есть управление будущим, когда вы под необходимую цель уже выстраиваете внятный путь.

Я открываю стратегию и вижу множество сценариев: стресс-сценарий, инерционный сценарий, сценарий технологического потенциала, сценарий ускоренного энергетического перехода и целевой сценарий.

Ну, хорошо, целевой сценарий вроде бы основной, базовый. Но в Энергостратегии вообще никаких сценариев быть не должно. Должен быть один вариант. Кстати, министр энергетики Сергей Цивилев часто апеллирует к советскому опыту, ссылается на него. Я вот как раз не поклонник советского опыта, но замечу, что, по крайней мере, когда в Советском Союзе писали пятилетние планы, там не было никаких сценариев. Был план, и надо было в лепешку разбиться, но его выполнить. И нельзя было сказать – ой, не получается, но ничего, есть же сценарий Б.

Это и есть стратегическое целеполагание. Авторы вроде бы симпатизируют целевому сценарию, но мы почему-то должны об этом догадаться.

Еще раз повторю – сценарий должен быть один. Я продолжаю утверждать, что нет смысла продлевать в будущее какие-то тенденции. Нужно четко продекларировать, какой объем производства энергоносителей нужен стране, исходя из нужной ей картины будущего. Потому что будущее конструируется, оно создается нами самими. И нужно свою точку зрения на выгодное тебе будущее навязывать другим. Извините за цинизм, но по-друому не получается.

Именно так формируют энергостратегии другие страны. Европейцы хотят перейти на ВИЭ, и яростно доазывают всей планете, что иного будущего, кроме как энергопереход, не существует. Мы, кстати, до СВО не так сильно с этим и спорили. Ну, конечно, уверяли, что отказ от углеводородов не будет таким быстрым. Но тем не менее я очень часто слышал от крупных чиновников мысль, что все равно рано или поздно придем к ВИЭ, и надо об этом думать уже сейчас. То есть европейский прогноз влиял на лиц, принимающих решения в России, они верили в его реальность. Понадобился Трамп, который со своей прямотой эти прогнозы посоветовал отправить в мусорную корзину. А без Трампа мы не могли понять, что ускоренный энергопереход противоречит интересам российского государства? Что такое будущее нам противопоказано?

Повторю еще раз: в энергостратегии нужно не сценарии прописывать, а одно необходимое будущее, под достижение которого нужно определить ресурсы и меанизмы его достижения. Сейчас же вообще не ясно, что сделать, чтобы вместо, скажем, инерционного сценария все же реализовать целевой.

Формально у Энергостратегии есть раздел пять. Называется он интригующе: «Механизмы и основные результаты реализации стратегии». Если вы прочитаете этот раздел, то станет очевидно, что понимания, как эта стратегия будет реализовываться, абсолютно нет. Более того, там еще отмечено, что основные положения настоящей стратегии будут детализироваться в генеральных схемах развития и других документах стратегического планирования.

То есть, помимо этой стратегии, мы еще утонем в кипе дополнительных документов, которые будут разработаны и предложены. По мере ознакомления со стратегией у многих экспертов возникают вопросы – почему там не прописаны многие важные детали? На обсуждениях я часто слышал такой ответ: вы не волнуйтесь, мы еще по каждой отрасли напишем еще по стратегии. Скажем, будут еще новые версии Генсхем развития газовой и нефтяной отраслей промышленности, хотя их принимали относительно недавно – в 2021 году. А они из какого сценария будут исходить? Целевого или инерционного?

А вот в электроэнергетике почему-то все было наоборот. Сначала была принята Генеральная схема размещения объектов электроэнергетики до 2042 года. А потом уже общая Энергостратегия.

И это тоже вызывает вопросы. Какой же документ вытекает из какого? При этом готовил схему Системный оператор единой энергосистемы России, а вовсе не Минэнерго. В итоге может получиться, что у нас будет 200 стратегий, а общей единой картины будущего мы так и не увидим.

И есть еще один ключевой вопрос – а почему мы думаем, что крупные компании ТЭКа строят свою деятель-ность на основании Энергостратегии? Мне очень понравилась фраза в Энергостратегии, где сказано, в ее реализации будут участвовать органы власти, а также «заинтересованные коммерческие и некоммерческие организации в сфере энергетики и смежных секторах экономики». И у меня сразу возник вопрос, а те компании, которые себя не будут считать заинтересованными, они могут не участвовать в реализации этой стратегии? Я понимаю, что это такой бюрократический оборот, так что можете считать мои слова шуткой. Но в каждой шутке есть доля шутки, как известно.

И все же: Энергостратегия – это приказ к действию или же это просто интересный научный документ, который прочитал и поставил на полку? Потому что у тебя как у компании хватает головной боли и без Стратегии. Тебя, например, обложили санкциями, и ты думаешь, куда тебе сегодня продать нефть и газ. А тебе в Стратегии забыли написать, как ты должен санкции преодолевать. В стратегии слово «санкции» встречается всего дважды! Ну, правда, там синонимы есть вроде ограничений. Но, тем не менее, это очень показательно. А ведь санкции – это барьер на пути к будущему. И как мы будем его обходить? Это из стратегии непонятно. А ведь санкции быстро никто снимать не будет, как бы ни шел мирный процесс по Украине. Вот мы все обсуждаем новый план США из 28 пунктов, где сказано, что Россию интегрируют в мировую экономику. Но ведь среди наших читателей нет наивных людей. Государство вопрос преодоления санкций переносит на компании. Оно не объясняет, как их преодолеть, чтобы выполнить цели Энергостратегии. Но ведь государство не только должно четко обрисовать картину будущего. Важно объяснить, как его можно достичь. Предусмотреть под это налоговые и прочие механизмы достижения стратегических целей.

НГВ: А что можно сказать об Энергостратегиях других стран? Какие особенности можно отметить? Что вам импонирует в них?

К. Симонов: Европейская энергостратегия оформлена в целой серии программных документов. В моем понимании она глубоко ошибочна, но она есть. Это идея ускоренного энергоперехода. И она одна и безальтернативна. В Соединенных Штатах написанной стратегии нет, но де-факто она существует, и она тоже предельно ясна. Соединенные Штаты намерены доминировать на рынке углеводородов путем вытеснения любыми способами, включая санкционные и другие политические ограничеия, своих конкурентов. Они используют санкции и даже военную интервенцию, как в случае с Венесуэлой. То есть не гнушаются ничем, выкидывая с рынка соперников. Циничное, но реальное стратегическое видение. И для нас это очевидная угроза. Наши СПГ и нефть под санкциями, а США наращивают поставки и того, и другого. Причем добыча углеводородов в США росла и при демократической администрации. Выкинув нас с рынка Европы, США его захватили. А теперь хотят убрать нас с рынка Индии. Это серьезный вызов, и его необходимо было обозначить в тексте нашей стратегии.

Понятна и прагматичная стратегия Китая. Хотите энергопереход? Пожалуйста! Наклепаем ветряков, солнечных батарей и электромобилей. И захватим рынок. Но одновременно будем продолжать развивать угольную генерацию и наращивать потребление углеводородов. Пусть расцветают сто энергетических цветов1. Как мы видим, целеполагание ЕС, США и Китая более четкое, чем у нас. Плюс Центральная Азия.

НГВ: Если проанализировать цифры, заложенные в Энергостратегии, что можно сказать об этом будущем? Остаемся мы углеводородной державой с сильными позициями? Это возможно при тех мерах и намерениях, которые определили авторы Стратегии? Или у них фокус сместился?

К. Симонов: Я, не скрою, энергетический консерватор, и сторонник того, чтобы мы делали, по-прежнему, ставку на углеводороды. И боролись за сохранение своего места на глобальном рынке нефти и газа. Но мы этого четко не артикулируем в Стратегии.

Есть ли у нас ставка на углеводороды?

Я открываю цифры Энергостратегии. Добыча нефти. Целевой сценарий. Добыча нефти в 2030-м году должна быть 540 миллионов тонн. Добыча нефти в 2050-м году тоже 540 миллионов тонн. То есть двадцать лет добыча нефти стоит на одном уровне?

В инерционном сценарии в 2030 году прогноз 523 млн тонн, а в 2050 году провал до 360 млн. Инерционный – начит, продляющий в будущее сегодняшние тренды. Выходит, авторы стратегии говорят – если мы ничего не поменяем, то нас к 2050 году в нефти ждет катастрофа. Но что мы должны поменять? Здесь никакой конкретики.

Читаю дальше. Еще один интересный показатель: Прогноз трубопроводного экспорта газа: 2050-й год – 197 миллиардов кубометров по целевому сценарию. Откуда взялась эта цифра? Значит, у нас в 2024-й году трубопроводный экспорт – 120 миллиардов. Теперь давайте добавим проекты, которые обещает реализовать само государство. Новая труба в Китай, «Сила Сибири-2» – плюс 50 миллиардов, сейчас еще новый контракт подписали с Китаем на расширение «Силы Сибири-1» на увеличение мощности на 6 млрд кубометров в год. Плюс 10 млрд новый дальневосточный маршрут. Плюс поставки в Иран, есть прогнозы, что они могут составить 55 миллиардов.

Давайте суммировать. Получается, государство само не верит в то, что обещает? Иначе как понять сильное отставание в прогнозных цифрах? Опять же – мы можем спорить, будут ли на самом деле поставки в Иран на уровне 55 млрд кубометров. Построим или нет «Силу Сибири-2». Но государство же это обещает! Почему же эти трубы не попадают в Стратегию?

НГВ: Авторы Стратегии пишут в общих чертах о необходимости формирования запасов, разработки ТРИЗ, разработке новых угольных месторождений, развития СМП, цифровизации отрасли, переходу к более высоким переделам в нефте-, газопереработке – какие источники инвестиций, объемы финансирования предполагают авторы для этих свершений? Какие налоговые меры, реальная поддержка бизнес-инфраструктуры предлагается? Насколько детально и достоверно инструкция для реализации задуманного прописана и прозрачна в этом документе? Есть ли ощущение, что лозунги точно реализуются?

К. Симонов: Вы справедливо говорите, что в Энергостратегии вроде бы указаны темы ТРИЗ. Даже в задачах написано «обеспечение стимулирующего и предсказуемого фискального режима для нефтяной отрасли, ориентированного на приток инвестиций, в том числе для освоения трудноизвлекаемых запасов». Но никаких деталей, что это за режим, там нет. В итоге у компаний совершенно нет понимания, какой налоговый режим их ждет, будет ли государство поощрять разработку ТРИЗов.

Почитайте свежие «Основные направления бюджетной, налоговой и таможенно-тарифной политики на 2026 год и на плановый период 2027 и 2028 годов». Там есть подробный анализ льготных налоговых режимов, включая все группы НДД. Вывод Минфина заключается в том, что экономика разработки участков недр во всех группах НДД является более благоприятной по сравнению с участками недр, находящимися в общей системе налогообложения. При этом Минфин указывает, что Россия находится в сделке ОПЕК+, и стимулировать рост добычи нефти не нужно. Так нужно или не нужно? И, кстати, что будет с ОПЕК+? Стратегия о судьбе отношений с Саудовской Аравией и другими участниками ОПЕК+ не говорит ничего. Так пусть государство определится, оно все же хочет добывать 540 млн к 2030 году или нет? Если да, то без налоговых стимулов разработки ТРИЗов не обойтись. Если же это «выпадающие из бюджета доходы», ну так и напишите, что компаниям тут рассчитывать особо не на что. Давайте поймем простую вещь. Мировой спрос на нефть расти будет, но не так быстро, как предложение. Это значит, что на мировом рынке конкуренция будет усиливаться. Выиграет тот, у кого будут запасы и низкая себестоимость извлечения нефти. Вот как мы собираемся в перспективе 20 лет выиграть у американцев по этим показателям? Имея на ноге еще и гирю в виде санкций. Ответа нет. Соединенные Штаты пытаются на всех парах раскачать производство углеводородов. Это и сланец, и глубоководные месторождения Мексиканского залива, и Аляска. А есть еще Канада, Гаяна, Бразилия, далее по списку.

Я думаю, что в реальности мало кто думает о том, что будет через 20 лет. Слишком много текущих задач. Горизонт планирования сильно сократился. И это можно понять. Но тогда не ясно, стоит ли писать стратегии на 25 лет вперед. Минфин вот считает, что у нас в экономике идут структурные изменения, сокращается доля нефтегазовых налоговых поступлений в бюджетных доходах, и это здорово. Ну и тогда напрашивается вывод – зачем нам вообще стимулировать производство нефти, если выходит, что эта индустрия нам в будущем вроде как не очень и нужна. В рамках текущего бюджетного процесса мы тоже постоянно слышали, что ни на какие послабления отрасль претендовать не может. Ну разве что увидели определенный сдвиг на тему обратного акциза по инвестициям в переработку. В этом вопросе Минфин раньше стоял насмерть, говорил, что нет, обратного акциза больше не будет. Сейчас опять вернулись, к счастью, к этому разговору. Но это про переработку, не про добычу. С газом тоже интересно. На последней РЭН президент РФ Путин обозначил тему газовых ТРИЗов. Сказал, что нужно стимулировать отрасль, в том числе, и принимать налоговые стимулирующие меры. Но я пока никакого шевеления не увидел. Будет ли это реализовано? Вопрос.

Или вот возьмем сжиженный природный газ. Читаем, к 30-му году должны выйти на производство в 100 миллионов тонн. Перечисляются проекты. Обский СПГ, Мурманский СПГ, Арктик СПГ-1. Как они будут реализовываться? Все проекты под жесточайшими санкциями. Сейчас на рынок выходит новая волна американского СПГ. Американцы накладывают на нас санкции, и тут же выводят на рынок свой СПГ. А мы продолжаем делать вид, что все заводы все равно построим. И газ все равно куда-то продадим. В то время как ЕС закрывает для нас свой рынок. Так мы для справки проекты перечислили, чтобы не забыть? Или же есть план, как эти заводы действительно сделать функционирующими?

Но еще интереснее получается с углем. Вот берем цифры целевого сценария, и что видим? В 23-м году добыча была 439 миллионов тонн. В 30-м году они превращаются в 430, то есть происходит определенное сокращение, но дальше вдруг начинается какой-то невероятный рост – 592 в 36-м и 662 миллиона тонн в 50-м году.

В этом плане получается, что уголь должен серьезно прирасти с точки зрения добычи к 2050 году. У нас получается к 2036 году плюс 162 миллиона тонн. И при том, что мы понимаем, что уголь как раз то топливо, которое оказывается под наибольшим давлением глобальной климатической повестки. Откуда подобный размах? При том, что в стратегии написано, что доля угля в энергобалансе должна сократиться. Зачем нам столько угля добывать? Мы это будем экспортировать? Если да, то куда? Какая нужна инфраструктура для экспорта? А если нет, то на внутреннем рынке есть для него место?

НГВ: Вы увидели в Стратегии намеки про развитие транспортной инфраструктуры? Есть там концепция логистики? Я – не увидела.

К. Симонов: И я тоже. Там слово «нефтепровод» встречается один раз, а «газопровод» два раза. О какой транспортной конкретной составляющей мы можем говорить, если даже строительство трубопроводов не обозначается. Это важный момент. Ведь это тоже важный момент – сколько мы намерены экспортировать, а сколько оставим на внутреннем рынке.

НГВ: Как Вы считаете, как в новой Энергостратегии должен формироваться внутренний рынок? Вам не кажется, что пора сделать это пространство первостепенным, наделить его ценностью, особым значением?

К. Симонов: Да, это важный момент. Потому что я всегда говорю, что если мы говорим о внутреннем рынке, надо, прежде всего, поставить во главу угла потребителя. Этого не происходит. Ни в одном из сегментов энергетики я не вижу, что потребитель поставлен в центр. У нас уже региональные дефициты есть по электроэнергии, а в тарифе уже зашито и одно, и другое, и третье.

НГВ: Какие бы Вы отметили значимые события в этом году на глобальном энергетическом рынке? На что это может повлиять?

К. Симонов: Самое главное событие – это санкции. Это последние американские санкции, это 18-й и 19-й пакеты европейских санкций. Мы ждем, что в январе вступят в силу санкции, которые запрещают поставку нефтепродуктов в Европу из третьих стран, если они сделаны из российской нефти.

21-го ноября американские рестрикции вступили в силу. Сейчас смотрим, как на рынок повлияет ситуация с «Роснефтью» и «Лукойлом». Поэтому жизнь нашего нефтегазового комплекса крутится вокруг этих ограничений.

И в ближайшие годы при любом политическом раскладе будет крутиться вокруг санкций.

Еще раз вернусь к стратегии других стран. Соединенные Штаты не писали стратегию до 2050-го года, но она у них есть. И она реализуется. И стратегия предельно проста. Надо нарастить производство углеводородов и увеличить их экспорт. А что для этого сделать? Распихать локтями своих конкурентов. Россию убрать с рынка путем санкций. Санкции применяются в отношении Ирана, а в Венесуэле, может, даже и военная кампания будет со стороны Соединенных Штатов.

Но санкции имеют и обратную сторону. Возможно, из-за них усилится фрагментизация рынков. Мир разделится на два лагеря. Условно на западный и восточный. Понятно, что между ними будут определенные перетоки. Однако может так произойти, что страны Запада будут ориентироваться на себя, а страны востока, или, как можно говорить, «глобального юга», на себя. Я про такую вероятность говорил еще в 2022 году. Александр Новак накануне РЭН заявил о формировании двух энергетических крепостей.

Но если мы такой вариант действительно рассматриваем, это означает, что мы нашим основным клиентам – Китаю и Индии – должны сказать: ребята, а давайте думать о том, по каким правилам мы будем торговать нефтью. Почему, скажем, котировки Dated Brent должны лежать в основе ценообразования? Почему расчеты должны вестись в долларах или его прокси-валютах? По-хорошему, эти вопросы также стоило прописать в Энергостратегии.

Раньше у нас было все просто. Надо было доставить нефть до порта. Дальше швейцарский трейдер ее продаст, лондонский страховик застрахует, греческий судовладелец перевезет. Сейчас все сложнее. Но в целом система работает. Значит, можно не только думать о выживании, но и ставить вопросы о новых правилах игры в отношениях с восточными покупателями. Которые уже стали для нас ключевыми.

1 Лозунг «Пусть расцветает сто цветов, пусть соперничают сто школ» выдвинул объединивший Китай император Цинь Шихуанди. Используется как шутливоироническая формула поощрения разнообразия, самостоятельности.

Источник: Нефтегазовая вертикаль, № 12, 2025