Погода будущего

“Ъ” продолжает проект «Контуры будущего». Эти контуры определенно зависят от климатических условий на планете. Климатическая политика, которую еще десять лет назад с энтузиазмом обсуждали в Париже как способ объединения мировых усилий, в последние годы все чаще сталкивается с реальностью.

Достижение заявленных целей выглядит как минимум сложной, а то и невыполнимой задачей. Это связано с рядом факторов — от геополитики до невозможности создать регулируемый рынок углеродных единиц. Есть и проблемы технического характера — например, нехватка ключевых минералов для установок возобновляемой энергетики. Но изменения климата становятся все заметней, поэтому принимать необходимые меры правительствам так или иначе придется.

Точка отсчета

История формирования климатической политики как отдельного направления мировой повестки началась в середине прошлого века, когда ученые провели ряд исследований, выявивших увеличение концентрации парниковых газов в атмосфере Земли. Официальное обсуждение темы началось в июне 1972 года на Конференции ООН по окружающей среде (UNCHE) в Стокгольме, а после череды конференций в 1988-м была учреждена Межправительственная группа экспертов по изменению климата (МГЭИК). В 1992 году в Рио-де-Жанейро 197 государств подписали Рамочную конвенцию ООН об изменении климата (UNFCCC, РКИК ООН) — документ, обязывающий страны сокращать опасное влияние на земную атмосферу.

Поначалу климатическая повестка на международном уровне была инициирована и поддерживалась «Группой семи» (G7 — Великобритания, Германия, Италия, Канада, Франция, Япония и США). Ведущим западным странам необходимо было координировать усилия, чтобы противостоять новым вызовам — обеспечивать безопасность энергопоставок, внедрять энергосберегающие и энергоэффективные технологии.

Шок от энергетических кризисов — еще одна причина внимания развитых стран к климатической повестке.

Эти страны согласовывали подходы к актуальным международным проблемам до начала 1990-х, но позже повестка перешла под контроль ООН.

Поскольку РКИК ООН не содержала конкретных целей и сроков, а лишь декларировала намерение государств уменьшать выбросы парниковых газов, в дополнение к ней в Киото (Япония) был принят так называемый Киотский протокол. Он стал первым глобальным документом, обязывающим страны уменьшать выбросы парниковых газов, в том числе используя торговлю квотами или инвестиции в снижение выбросов. В протоколе содержалась тщательно проработанная система мониторинга климатических изменений и подробного учета торговли выбросами.

иотский протокол должен был действовать с 2008 по 2012 год, и по итогам этого периода поставленная перед его участниками цель была перевыполнена: в 37 странах, взявших на себя конкретные обязательства, сокращение выбросов составило 22,6%. К концу срока действия документа новое соглашение разработано не было — действие протокола просто продлили до 2020 года. Но из-за изменившейся структуры мировой экономики Россия, Япония и Новая Зеландия отказались брать на себя конкретные обязательства, против документа выступили США, Австралия и Канада (см. “Ъ” от 22 августа 2016 года).

Главной проблемой Киотского протокола стало то, что он не располагал реальными механизмами воздействия на участников, не соблюдавших количественные ограничения, и страны отказались от «юридически обязательных» сокращений выбросов. Очевидны были и расхождения между развитыми и развивающимися государствами, группами островных государств (AOSIS) и нефтеэкспортирующими странами. Развивающиеся страны предлагали принятие решений, если за них положительно голосовали три четверти представителей стран. Нефтеэкспортирующие и развитые страны видели в этом диктат «бедного большинства».

Кроме того, страны, чья экономика базировалась на нефти и газе, были категорически против ограничений на добычу и продажу ресурсов.

Отказ от ратификации второго Киотского протокола не означал, однако, провала климатической дипломатии. После длительных переговоров в Париже в 2015 году было заключено новое соглашение — именно там страны мира взяли на себя добровольные обязательства по сокращению выбросов парниковых газов к 2030-му и 2050-му. Главные задачи соглашения — не допустить превышения глобальной среднегодовой температуры на планете к 2100 году более чем на 2°С от доиндустриального уровня и сделать все возможное для удержания потепления в пределах 1,5°С.

Мониторингом ситуации занимается ряд международных организаций, в числе которых Всемирная метеорологическая организация (ВМО), МГЭИК и РКИК ООН (UNFCCC), а также национальные структуры (например, Copernicus Climate Change Service (ЕС) и NASA (США)). Тысячи метеостанций, буев в океане, спутников измеряют температуру воздуха и поверхности моря, после чего температура сравнивается с доиндустриальным базисом 1850–1900 годов.

Важен и другой ориентир — накопление парниковых газов, выбросы которых измеримы и сравнимы. По сути, они действуют как «одеяло» вокруг Земли: чем их больше, тем больше тепла удерживается в атмосфере, а ученые доказали существование почти линейной связи между кумулятивными выбросами углекислого газа (CO2) и глобальным потеплением: чтобы ограничить потепление 1,5°C, нужно не превысить мировой «углеродный бюджет» — выбросы в объеме порядка 400–500 Гт CO2.

На сегодняшний день к Парижскому соглашению (ПС) присоединились 194 страны. Каждая из них должна разработать план действий по сокращению выбросов и адаптации к изменению климата (ОНУВ) и обновлять его раз в пять лет. В ОНУВ устанавливаются целевые показатели сокращения выбросов парниковых газов, раскрываются механизмы мониторинга и проверки их достижения.

Важным пунктом ПС стал финансовый вопрос — за чей счет будут реализованы климатические проекты. Участники сошлись на том, что развитые страны должны направлять $100 млрд в год для смягчения последствий изменения климата и адаптации к ним в развивающихся странах. Финансами в рамках ПС должен был заниматься Зеленый климатический фонд (GCF), однако ряд вопросов, касающихся его функционирования, начиная с механизмов сбора и контроля расходования средств, согласовать так и не удалось — в основном по причине непрозрачности системы и отказа развитых стран делать климатические взносы в GCF на регулярной основе в пользу добровольных пожертвований.

По состоянию на середину октября 2025 года 37 стран взяли на себя финансовые обязательства перед GCF на общую сумму $10,2 млрд, но выделены были лишь немногим более половины этих средств.

На данный момент финансирование GCF полностью зависит от решения правительств о направлении в него средств. Выделение денег сталкивается с сильным противодействием, в первую очередь в США. Развивающиеся же страны ожидают, что эти обязательства будут выполнены в полном объеме и добросовестно. Сейчас обсуждение возможностей финансирования климатической повестки продолжается. Несмотря на отсутствие внятных решений, в рамках COP 29 в Баку (Азербайджан) все страны согласились на новую цель: к 2035 году объем финансирования должен составить не менее $300 млрд в год.

Неоправданные надежды

Заключение Парижского соглашения по климату в 2015 году называли «историческим». Как заявлял генсек ООН Пан Ги Мун, «сильная международная поддержка… отражает консенсус правительств в отношении того, что прочное глобальное сотрудничество, основанное на национальных действиях, имеет важное значение для решения проблемы изменения климата». Но спустя десять лет тема скорее воспринимается как повод к международным разногласиям, а также необходимым, но уже избыточным и доставляющим проблемы расходам.

Мир сильно отстает от заявленных ПС целей. В 2025 году рост глобальной температуры уже достигал 1,6°C. По данным Всемирной метеорологической организации, сегодня климат Земли находится в более неустойчивом состоянии, чем когда-либо за всю историю наблюдений, поскольку концентрация парниковых газов приводит к дальнейшему потеплению атмосферы и океана и таянию льдов. 2015–2025 годы стали самыми теплыми за всю историю наблюдений, а 2025-й — вторым после абсолютного максимума. Концентрации в атмосфере трех основных парниковых газов — CO2, метана и закиси азота — продолжают расти. В 2024 году концентрация углекислого газа в атмосфере достигла самого высокого уровня за последние 2 млн лет, а метана и закиси азота — как минимум за последние 800 тыс. лет.

Парниковые газы — ключевое звено климатической политики, потому что именно их сокращение позволяет удержаться в пределах безопасного потепления Земли.

Практическим способом достижения установленных ПС целей стал энергопереход, глобальная цель которого —декарбонизация мировой экономики.

Однако споры о том, как ее можно достичь и достижима ли она в принципе, не утихают. Аргументы сторонников регулирования заключались в том, что с каждым годом промедление с внедрением новых технологий несет экономике затраты, при этом возобновляемые источники энергии (ВИЭ) дешевеют и становятся все эффективнее, а чистая энергия при правильном развитии создает рабочие места и снижает риски.

Критики энергоперехода ставят под сомнение темпы, стоимость, технологическую готовность и социальные последствия курса на декарбонизацию. В первую очередь речь идет о том, что ВИЭ нестабильны как источник энергии (дни не всегда солнечные, а ветер — достаточно сильный), а накопители энергии пока слишком дороги для масштабного сглаживания этих колебаний. К тому же существующие сегодня энергосети не рассчитаны на децентрализованную генерацию — их модернизация займет 10–20 лет и будет стоить, по оценкам энергетиков, триллионы долларов. Глобальное неравенство не позволяет эффективно внедрять ВИЭ — развивающиеся страны не могут позволить себе дорогой энергопереход. Им нужен доступ к дешевой энергии для роста, а развитым и поставляющим на мировой рынок ископаемое топливо нет необходимости активно отказываться от сложившейся системы.

Пожалуй, самые конкретные претензии скептиков касаются электромобилей: они заявляют, что добыча редкоземельных металлов для аккумуляторов грязнее, чем даже добыча ископаемого топлива, а зарядка автомобиля из розетки не может считаться «чистой», если электричество было выработано угольной ГРЭС. Доказательства этого действительно есть: около 70% мировой добычи кобальта — это кустарные шахты с тяжелыми условиями труда, а переработка никеля и других металлов формирует токсичные отходы, выбросы диоксида серы (SO2) и загрязняет реки.

Аргументы скептиков получили и практические доказательства в ЕС, где зеленая повестка является одним из важнейших политических направлений.

28 апреля 2025 года континентальная Испания и Португалия (высокая генерация от ВИЭ — около 60% в сети) остались без электричества. Это был крупнейший блэкаут в Европе за 20 лет. Автоматическое отключение одной из солнечных станций у португальской границы (предполагался сбой инвертора) привело к тому, что генераторы начали массово отключаться по защите от перенапряжения, за 12 секунд отключилось около1,9 ГВт мощности, и это вызвало каскадное отключение электричества в обеих странах. Впрочем, винить только ВИЭ в блэкауте было бы несправедливо — проверки показали, что проблема заключалась и в состоянии сетей.

Самую радикальную позицию в отношении климата сегодня занимает американский президент Дональд Трамп. Выступая на заседании Генеральной ассамблеи ООН, он заявил, что утверждения об изменении климата является «величайшей ложью всех времен», а изменений климата не существует. По словам Трампа, прогнозы об изменении климата делают «глупые люди, чья работа обошлась их странам в состояния». Он также призвал власти других государств отказаться «от этого зеленого надувательства».

Вне же политического поля камнем преткновения для энергоперехода остается отказ от ископаемого топлива. Так, на прошедшей в 2025 году конференции ряд стран отказывались подписывать итоговый документ, если в него не включат конкретные шаги по отказу от ископаемых видов топлива, в их число вошли представители стран Европы, Латинской Америки и Океании. Однако итоговое коммюнике все же не содержало таких шагов. Более того, наблюдается разворот в сторону увеличения добычи нефти, газа и даже угля, а мировые компании указывают на нерентабельность проектов по производству водорода и биотоплива.

В число противников радикального отказа от углеводородов как источника энергии входит и Россия, также настаивающая на том, что одним из наиболее перспективных «чистых» направлений энергетики является развитая и перспективная для нее атомная отрасль. РФ регулярно указывает на то, что АЭС не загрязняют атмосферу и не являются источником эмиссии парниковых газов. Впрочем, риски также существуют — как из-за катастрофических последствий потенциальных аварий, так и из-за проблемы хранения отработанного топлива.

Еще одна проблема реализации климатической повестки — в том, что она опирается на международные организации, в первую очередь — на институт ООН, в значительной степени утративший вес в силу системных ограничений: консенсусное принятие решений, отсутствие механизмов принуждения к их исполнению, финансовая зависимость и геополитическая фрагментация заметно снизили влияние организации в сравнении с периодом ее создания.

В результате РКИК ООН остается лишь форумом для диалога без отсутствия механизмов принуждения к выполнению своих целей. Назначения на ключевые посты часто отражают геополитические компромиссы, а не компетенции, а крупнейшие страны (США, ЕС, Япония) могут влиять на повестку, задержки же взносов парализуют работу. К тому же сам институт сопровождают регулярные скандалы и коррупционные расследования.

Не работает на глобальном уровне и механизм, который должен был стать экономическим стимулом сокращения выбросов парниковых газов.

Речь идет о формировании глобального рынка углеродных единиц, который также предполагалось создать в рамках ПС. Суть заключается в торговле квотами, с помощью которой государство мотивирует участников рынка либо вписываться в установленный для них допустимый уровень выбросов, либо покупать недостающие сертификаты у тех, кто климатически эффективнее, стимулируя их деньгами от продажи избыточных квот.

Еще один механизм — «углеродный» налог — призван выравнивать различия в эффективности климатического регулирования разных стран в международной торговле, защищая производителей более совершенных в этом отношении, но и более дорогих товаров от конкуренции с теми, кто в климат не вкладывается. Подобные системы есть, например, в ЕС (EU ETS, трансграничное углеродное регулирование), Китае и даже России. Однако каждая из них имеет свои особенности и, как правило, мало совместимы с другими, есть проблемы и с верификацией «чужих» единиц.

Глобально проблема заключается в том, что механизмы углеродного рынка пытаются построить в системе, где не работают базовые принципы доверия, прозрачности и многосторонности. Общий углеродный рынок должен был базироваться как минимум на существовании центрального регуляторного механизма, которого не существует ни на уровне РКИК, ни ООН. Если одна страна действует, а другие — нет, возникает «углеродная утечка», то есть производство уходит в страны с более мягкими требованиями к регулированию. Аргументы бизнеса в этом плане абсолютно понятны: для них это потеря конкурентоспособности (если в ЕС платят €80/т за выбросы CO2, а в Индии — не платят ничего, европейская сталь становится на 15–25% дороже).

Также в числе проблем — двойной учет углеродных единиц (когда обе торгующие страны заносят проданные и купленные единицы себе в актив) и вопросы верификации данных (ни безупречной отчетности, ни доверия между странами в климатической сфере не существует). Фрагментированы и стандарты, и методологии, что создает потенциальную возможность для манипуляций рынком и спекуляций — сказывается отсутствие единого бенчмарка. Регуляторные изменения на национальном уровне зачастую непредсказуемы, что также сказывается на инвестициях в климатические проекты. Впрочем, все эти проблемы характерны для сегодняшней мировой торговли в принципе, что и вызывает ее фрагментацию и создание региональных блоков стран в ущерб общей эффективности.

Сегодня климатическая повестка отходит на второй план из-за санкций, войн и кризисов. Показательна ситуация в России: страна под санкционным давлением, особенно усилившимся после начала специальной военной операции, ресурсы ограничены, бизнесу не хватает денег на модернизацию, а климатическая повестка все чаще воспринимается компаниями как способ давления и принуждения.

Политическая обстановка в мире сказывается и на участии РФ в международной системе регулирования. Так, страна не признает требования ЕС об уплате российскими производителями трансграничного углеродного налога при поставках в ЕС, считая его дискриминацией иностранных поставщиков и протекционизмом. В то же время российские власти в лице Минприроды и Минэкономики настаивают на том, что РФ должна быть бенефициаром мирового климатического рынка: российские леса поглощают значительную долю глобальных выбросов СО2 — и другие страны должны компенсировать эту «экосистемную услугу».

Отказываться от участия в глобальной климатической повестке Россия не спешит, считая это направление возможностью для международного сотрудничества и стремясь использовать гибкость Парижского соглашения для защиты своих экономических интересов.

Национальный углеродный рынок постепенно развивается, уже действует реестр углеродных единиц, а на примере Сахалина тестируется жесткая модель климатического регулирования (см. “Ъ” от 17 февраля 2025 года).

Не взять с наскока

После нескольких десятилетий оптимизма и разочарований мировая климатическая повестка прошла через «фильтр реальности» и объективно показала, какие направления выглядят жизнеспособными в дальнейшей перспективе. В сознании большинства климатологов и правительств уже произошло изменения: если раньше фокусировались на сокращении выбросов, то сейчас его делают на комплексной устойчивости системы «климат+природа+социальная справедливость+экономика». Акцент делается на адаптации к изменениям, финансировании энергоперехода и развитии рынков как зеленых инвестиций.

Говорить о том, что энергопереход провалился полностью, было бы неверно. Он буксует не из-за отсутствия технологий или целей, а из-за системного несоответствия задач борьбы с изменениями климата (их решение «размазано» на десятилетия как минимум) и политических разногласий и целей государств, бизнеса, который обычно противится расходам на модернизацию. Инерция систем мешает развитию: в области ВИЭ и инфраструктуры нет технологической зрелости, а закрытие угольных шахт без создания новых экономических механизмов для вовлечения их работников часто ведет к социальным протестам.

Если говорить про финансирование, то эта тема стала одной из центральных на СОР 30 в бразильском Белене, который прошел в 2025 году. Его участники фактически признали, что адаптация недофинансирована (см. “Ъ” от 25 ноября 2025 года). Были утверждены 59 индикаторов определения эффективности проектов адаптации к климатическим изменениям. Поставлена цель — к 2035 году утроить финансирование климатических инициатив, начата разработка механизма «справедливого перехода» (Belem Action Mechanism for a Global Just Transition, BAM, компенсации страдающим в ходе «борьбы за климат» регионам и группам населения).

К тому же изменился и формальный подход к энергопереходу — сейчас важными требованиями к нему являются «устойчивость» и «разумность», то есть фактически баланс между необходимостью и осторожностью. Под устойчивым переходом понимают баланс экологии, экономики и социальной сферы на всем жизненном цикле, а справедливость гарантирует, что никто не останется за бортом, все страны будут вовлечены в климатическую повестку. По сути, COP 30 закрепил сдвиг от узко-климатической повестки к комплексной устойчивости.

Нужно понимать, что многие решения проблемы изменения климата могут принести экономические выгоды. Так, в последние годы в развивающихся странах наблюдаются довольно значительные успехи в борьбе с изменением климата — во многом благодаря дешевому китайскому экспорту экологически чистых технологий. Роль Китая как одного из драйверов зеленой повестки в мире в принципе сильно влияет на усилия по сокращению выбросов парниковых газов. Он довольно прочно закрепил за собой позицию основной движущей силы в области зеленого перехода и наверняка приложит все усилия, чтобы сохранить это лидерство — желающим внедрять соответствующие технологии придется покупать их у КНР.

Нет сомнений, что развитие и внедрение экологически чистых технологий продолжится — в первую очередь благодаря модернизации энергосистемы во всем мире. Это будет стимулировать дальнейшие инвестиции в сектор, способствуя развитию практически всех направлений — от систем хранения энергии на основе батарей до программного обеспечения для управления энергопотреблением. Чтобы климатическая политика вновь стала осмысленной и ведущей к конечному измеримому результату климатической регуляторикой, странам необходимо как минимум найти площадку, в рамках которой будут возможны новые договоренности, с участием заинтересованных государств, бизнеса, регионов и гражданского общества.